курсы дизайна интерьера

Рубизнес
для Гениев
из России
«Истина освободит вас»
http://Istina-Osvobodit-Vas.narod.ru
MARSEXX

Адрес (с 17.01.06): /psychology/trubnikov-smert.html
Сверхновый
Мировой
Порядок
Бизнесмен,
бросай бизнес!
Работник,
бросай работу!
Студент,
бросай учёбу!
Безработный,
бросай поиски!
Философ,
бросай думать!
НовостиMein KopfИз книгЛюби всех и верь себе!!!СверхНМП«Си$тема»Рубизнес
Сверхновый Мировой Порядок из России
Чего хочет разумный человек?        К чёрту государство!        К чёрту религиозные культы!        К чёрту удовольствия!        К чёрту деньги!       К чёрту цивилизацию!        «Жизнь со смыслом, или Куда я зову»       Грандиозная ложь психологов: ЗАВИСИМОСТИ!        Наша жизнь — чепуха!        Рубизнес-1        Рубизнес       Светлой памяти Иисуса Христа        Развитие vs. сохранение        О книгах Вл. Мегре        Мы живые       Демонтаж "си$темы"       Чересчур человеческое       Болтовня       Достаточное       Условия       Бедность       Города       Решение проблем       Эффективность       Богатство       Прибыль       Война       Деньги       Паразитизм       Сегодня       Будущее       Что делать       Бизнес, Гении, Россия       Почему       Зачем
Ещё сочинения Н.Н. Трубникова берите в библиотеке Марселя из Казани «Из книг».

Трубников Н. Н.

ПРОБЛЕМА СМЕРТИ, ВРЕМЕНИ И ЦЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

(ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ И ВРЕМЯ К ВЕЧНОСТИ)

Нет более трудной для исследования и более важной для размышления проблемы, чем проблема смерти не в каком-нибудь из ее частных или специальных аспектов, например медицинском, демографическом, криминологическом и т.д., а в ее общечеловеческом, мировоззренческом смысле.

В конечном счете каждый из нас рано или поздно начинает размышлять о смерти, чтобы решить для себя не что есть смерть вообще, которую он так или иначе наблюдает, о которой читал и слышал, т.е. смерть других, людей и животных, но его собственная смерть. Это ведь совсем не одно и то же: чужая смерть, которую можно наблюдать, которая имеет отношение к физическому миру, к эмпирическому миру каждого из нас, и смерть собственная, которую наблюдать нельзя и о которой можно только размышлять, в которую можно не верить, которой можно страшиться, от которой можно до времени отмахнуться и т.д., т.е. смерть в ее метафизическом смысле, смерть, не данная нам эмпирически, эти две смерти в нашем представлении о них существенным образом отличаются друг от друга. Первая, как фактор нашего эмпирического бытия, довольно легко принимается нами как явление, хотя и неприятное и даже, когда это касается наших близких, ужасное, но тем не менее естественное, не выходящее за пределы обыденных законов мира. Мы ведь все знаем, как много уже умерло, и каких достойных, и как давно. Вторая — наша собственная смерть — принимается нами существенным образом иначе и ставит нас перед проблемой, труднее и главнее которой для нас быть не может.

Большая беда наша в том, что эта проблема возникает перед нами по большей части тогда, когда смерть встала рядом с нами, когда уже поздно что-либо решать, ибо решение предполагает изменение того, что сейчас в терминах модной науки получило название «стратегия нашего поведения», предполагает будущее, которого, собственно, больше нет. Мы сожалеем, что прожили так, что могли бы и должны были жить иначе, чем прожили, что если бы у нас было еще время, было будущее, мы бы не повторили прежних ошибок, изменили всю нашу жизнь с тем, чтобы, когда придет последний час, иметь возможность сказать себе: мы прожили не зря, за такую жизнь не грех заплатить и смертью. К сожалению, счастливый случай очень редко дарит нам возможность новой жизни. И еще реже мы склонны, когда эта возможность все-таки возникает, вспоминать о наших размышлениях там, на том краю. Потому что край тот был ужасен и те размышления были ужасны, а мы сейчас живы и с живыми и опять исповедуем житейскую мудрость, которая советует мертвым мирно в гробе спать и жизнью пользоваться живущим.

И этот уход от проблемы вызван, очевидно, не просто тем, что мы снова живы и готовы к жизни. Скорее всего, нас уводит от размышлений наш страх смерти, страх небытия, ужасное для нас представление жизни без нас, без того, что ее представляет, без того, что видит эту синеву и зелень, слышит эти звуки. Мы просто не в силах соединить наше представление об этих звуках и красках, обо всем этом мире с отсутствием нашего представления о них, с абсолютной пустотой нашего небытия; не в силах соединить весь этот ощущаемый сейчас нами мир с полным отсутствием нашего ощущения. Мы не можем поверить, что его, этого мира, для нас больше не будет, а потому мы не можем поверить, что не будет в этом мире нас. Эмпирически обреченные на смерть и убежденные в нашей смертности, мы не можем соединить в одно два таких разных, враждебных друг другу, исключающих друг друга, для нас абсолютно несоединимых представления. И нас пугает даже не столько сам факт нашей физической смерти, сколько необходимость соединить в нашем сознании то, что в нашей мысли, в нашем размышлении соединить нам не дано. И мы или живем в этой раздвоенности между физикой и метафизикой нашего бытия и нашего небытия, которая погружает нас в вечный страх выбора между одной и другой, или безуспешно пытаемся забыться, отвлечься, опьянить себя алкоголем нашего дела или нашего безделья, как наши более или менее отдаленные предки, да многие и сейчас еще опьяняли и продолжают опьянять себя верой в возможность бытия по ту сторону смерти. Не того бытия за смертью, в каком сохраняются от небытия Сократ, или Толстой, или неведомый нам резчик по камню или дереву, создавший портал или наличник такой-то церкви, но бытия того, кто не оставил ничего.

Передо мной — старая фотография. Лев Толстой беседует с крестьянами. Какой-то из восьмидесятых годов прошлого века. Я знаю, что Лев Толстой умер, и его знакомое лицо на фотографии меня не волнует. Волнует же, что все эти люди, крестьяне в картузах и жилетках с выпущенными подолами рубах, парень, который смотрит в объектив аппарата, дети, лошадь на втором плане — все это, когда-то живое, слышавшее и видевшее, разговаривавшее, как мы сейчас, умерло, возвратилось в небытие, откуда пришло, оставив после себя лишь эту бледную тень. Все эти люди пришли домой, повспоминали разговор с чудаком-графом, а потом умерли...

Или еще. В деревне Заплавье на берегу Селигера фронтоны многих домов украшены мастерски выпиленными из дерева надписями. Можно встретить, например, такую: дом братьев таких-то, построен в та ком-то году, а строил его плотник Арлоф. Именно «Арлоф». Этот плотник Орлов был неграмотен, но он не был ремесленником, спешащим поскорее выполнить заказ и получить мзду. Он был художник и мастер, который надеялся и верил, что дело его рук переживет его руки и его дела. Пусть даже этот дом сгорит. Пусть его нынешние хозяева заменят почерневшие доски фронтона свежими, пусть они заменят их яркими листами какого-нибудь там новейшего полипропилена. Пусть будет так. Будет обидно и жалко, но плотник Орлов жил в этом резном фронтоне и будет жить в памяти тех, кто успел увидеть его мастерство. А вот фамилия «братьев таких-то» будет забыта, как она забыта сейчас мной. Да и с какой стати я мог бы ее запомнить? Только за то, что жили в доме, построенном мастером «Арлофым»? Они тоже в небытии. Их нет. От них еще более слабая, даже не собственная, а отброшенная плотником Орловым тень. А сколько вообще не оставили тени?

Вот это и есть самое ужасное. Это сознание бытия без нашей тени. Ведь если мы не оставили тени, значит, нас никогда не было. Значит, мы не существовали, были лишь призраками и жестоко ошибались, думая, что живем. И что тогда толку, что мы жили, если наша смерть бросила нас в небытие. Значит, наша жизнь не имела смысла, не имела никакой цены.

Вот от этого вопроса мы и убегаем. Его мы боимся больше всего, вопроса о смысле и ценности нашей смерти, забывая, что это и вопрос о смысле и ценности нашей жизни. Не жизни и смерти вообще, а именно нашей собственной жизни и смерти, потому что от того, как мы решаем этот вопрос о смысле и ценности нашей смерти, зависит решение вопроса о смысле и ценности нашей жизни. Не жизни вообще, которую каждый из нас наблюдает, о которой читает в художественной и специальной литературе, а своей жизни .

Если моя смерть есть конец моего бытия, если она ничто для мира, если мир и без меня останется, каким он был, если моя смерть ничего не убавила и не прибавила, ничего не изменила в мире, значит, и моя жизнь ничто, меньше, чем тень. Значит, она ничтожна для мира. Значит, мир и при мне остался таким же, каким был без меня, и не приобрел ничего и ничего не потерял. Тогда я не имею никакой цены, никакого достоинства. Тогда я могу жить и могу не жить. Тогда всякий другой имеет не больше достоинства и цены и тоже может жить и не жить. Его жизнь и его смерть тогда значат для мира не больше. Значит? А значит, что можно убить себя и другого, можно убить всех. Всем и всему цена копейка.

История, та история, страницы которой пишутся не в книгах, а во временах бытия и о которой потом пишутся страницы книг, знает разные решения проблемы смерти, разные ответы на вопрос: что есть смерть человека — и, соответственно этому ответу, и решение вопроса: что есть человеческая жизнь? Что есть смерть человека в мире и для мира, и соответственно, ответ на вопрос: что есть жизнь человека в мире и для мира? Этот вопрос рождает религии, мировоззрения и соответствующее им поведение, рождает образ мыслей и образ бытия людей.

* * *

(Как датирует история эту книгу?)

Соломон Екклезиаст: суета сует, живой пес и мертвый лев,

К Екклезиасту: бывают псы среди львов и львы среди псов. Генерал Делла Ровере*: жулик (и спекулянт) в роли героя и герой, самозванец, павший смертью героя, освятившей дурную и бессмысленную жизнь. Смертью, оправдавшей его жизнь. Не зря проживший, потому что не зря умерший. (Рассказать о том, как он входит в эту роль, как до конца играет ее, как становится — и на деле — национальным героем.)

Доказательство (или обоснование — одно и то же): пусть это только художественное произведение, пусть этого никогда не было, это — фантазия авторов кинофильма. Пусть. Это ничего не меняет, потому что это есть в мысли и это уже реальность. Не реальность какого-то особого рода — вроде духовной, а не физической реальности. Сама реальность, потому что реально лишь то, что дано нам в мысли. Конечно, ализарин и электрон физически существовали и до наших знаний о них. А что мы о них знали до наших знаний? Реальна ли вообще для нас реальность, о которой мы не имеем никакого представления? Реальность ли она? Стоит ли о ней разговаривать? Может быть, фантазия художника (автора фильма о генерале Делла Ровере) из тех, что помогли Гиббсу создать теорию нелинейных уравнений, как об этом пишет Норберт Винер, или Джону Булю создать «булеву алгебру»?

* Герой фильма Р.Росселлини «Генерал Делла Ровере» (в заглавной роли В. Де Сика). — Прим. ред.

* * *

В конце концов (это вывод): чем будет для нас смерть, тем будет для нас и жизнь. Если ничтожна, не имеет цены и смысла наша смерть, то столь же ничтожна и наша жизнь.

Ценная и осмысленная смерть Сократа тождественна его ценной и осмысленной жизни.

Страшная и бессмысленная, полная боли и ужаса смерть Ивана Ильича тождественна страшной и бессмысленной, полной боли и ужаса его жизни.

Вывод (и рекомендация): жить там, так и с теми, где, как и с кем хотел бы умереть.

* * *

Через страх смерти к бессмертию. От страха смерти к страху бессмысленной смерти, т.е. бессмысленной, пустой жизни. (Мелвилл, Сократ, Толстой.)

Екклезиаст — тезис

живой пес — антитезис

Сократ — синтез.

И еще. Где-то на последнем этапе — переход страха смерти в страх бессмертия.

* * *

Мендельсон. Федон, или О бессмертии души. СПб., 1837.

* * *

Отработать: будущее. Не непосредственное — то, что будет завтра и послезавтра и т.д., не в виде наивной веры в то, что будет, а через отрицание этой веры в переживании смерти:

а) как выигрыш билета, б) как то, что не приходит, но создается в настоящем, и только в настоящем, в) таково, каким оно создается в настоящем (о лаптях впрок).

И о времени: а) физическая мера измерения, привычка следить за стрелкой часов и перелистывать календарь, б) мера наполнения, мера, какую мы наполняем сейчас, от чего и зависит содержание ее и ее содержимое.

Мера настоящего, измерение настоящего времени: а) секунда, пожираемая следующей, или б) вечность, в которой я современен Сократу и Христу.

Цель в объективных определениях физического мира. Ее смысл и ценность в технике, практике, хозяйстве, например, посеять, чтобы собрать урожай, и т.п. И ее смысл в субъективных определениях личной жизни. Вынесенная за настоящее тождественна смерти. Смерть, даже не смерть, а погребение, место на кладбище как объективная цель человеческой жизни. Абсурд и чушь.

Цель как идеал, достижимый не в будущем, а достигаемый, созидаемый сейчас, в настоящем. Надо вообще перенести цели человеческой жизни из будущего в настоящее, чтобы иметь в запасе и будущее. Если же мы переносим идеал в будущее время, мы лишаемся настоящего, а тем самым и будущего, делаем из цели охапку сена перед носом осла.

Просмотреть: Гранат, Брокгауз, Павленко и т.д. — Смерть. Агасфер, Кашей Бессмертный. Вообще хорошо бы разыскать источники о Кащее. — Бессмертие как ужасная бесконечность, которая ужаснее самого ужасного конца.

Еще: Кант — Дас Енде аллер Динге.

Сенека!

* * *

Арифметика: Ради будущего можно убить: вошь, коллежскую асессоршу, чтобы потом облагодетельствовать сотни и тысячи (Раскольников). Ради прошлого нельзя: Иван Карамазов о слезах замученного ребенка и билетике в будущее счастье.

Арифметика в будущее — Раскольников. Арифметика в прошлое — Иван Карамазов — у одной, даже у одной вши-асессорши были мать и отец, две бабки и два деда, четыре прабабки и четыре прадеда и т.д.

Будущее против прошлого = сто, пусть тысяча облагодетельствованных против миллионов обессмысленных жизней, обессмысленных одной смертью жизней.

Значит: не отнимай чужой жизни, потому что она принадлежит не тебе, потому что не ты породил ее, а те... (хорошо учить других, Ивана Ильича, мол, не так ты прожил, а потому и т.д. Но вот пришло горе большее, чем своя смерть, и рука опускается, и не кинуть в него камнем. Для Ивана Ильича не стало больше смерти, кончилась смерть, когда кончилась жизнь. Моей смертью кончится моя жизнь, но не то горе, которое я принес им всем. Кончится мое личное, но не их горе, но ведь мое личное только потому, что — их. Конечно, они простят, но что мне сейчас это прощение — не больше, чем тогда.

Нет для человека ничего приятнее отвлеченной истины. Любой, научной ли, нравственной, политической и т.д. Нет ничего легче, как складывать эти истины, сочетать их, противопоставлять и сопоставлять. Христос ей сказал: иди и больше не греши! Куда?

Как? Как, на какой дороге оставить свой грех, когда он здесь, во мне? Идти назад в пространстве? А что сделать со временем? Если бы он разрешил и научил идти назад во времени! Если бы мог сказать: отпускаются тебе грехи твои, иди назад, на два года, возвратись туда и больше не греши! Можно вообще короче: если ты не успел сделать ничего, то незачем и вспять. Если написал плохую книгу, напиши сейчас хорошую. Возвратись вспять, ты напишешь такую же плохую, пускай и другую.

Бог пытал Авраама: возьми сына твоего Исаака и иди на гору Мориа, а потом подсунул ему «другого» агнца, а Авраам и рад, а другой-то тоже агнец, у другого-то тоже кровь, у другого-то тоже жизнь и для него тоже смерть.

Бытие, 22(1-13).

2. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе.

10. И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего.

12. Ангел сказал: не поднимай руки своей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня.

13. И возвел Авраам очи свои, и увидел: и вот назади овен, запутавшийся в чаще рогами своими. Авраам пошел, взял овна...

Во-первых, почему же «единственного твоего». Ведь У него был Измаил от служанки, и Авраам прогнал его? Родовая ветхозаветная мораль? Сын от служанки не сын? Но ведь это только юридический казус, не более. Авраам не подсуден здесь законам, но он подсуден совести.

Я бы, как Т. Манн, мог бы здорово порассуждать об Аврааме и о модели Отца: ведь он уже принес в жертву Измаила, в жертву «законной» жене своей Саре. Своего первенца. И он готов убить Исаака, уже не Первенца, уже не «единственного своего». Авраам не донес нож до шеи Исаака. Почему? Пожалел? Нет и еще раз нет. Он перестал жалеть его, перестал любить его, когда изгнал Измаила.

Останься, думал он, и я всю жизнь буду ненавидеть тебя за изгнанного. Эта ненависть даст мне жизнь, ибо иначе жить, прогнав первого сына, не смогу. Убив второго, тоже не смогу, родить третьего тоже не смогу. Авраам оставил его в жертву. Жуткое противоречие было у Авраама между велением закона и велением совести.

Останься, думал он, и я буду ненавидеть тебя и этой ненавистью питать любовь к изгнанному.

И второй план: я по-иезуитски поступился совестью в пользу закона эмпирически, чтобы сверхэмпириче-ски попрать закон. Я принес Измаила в жертву закону. Я принесу Исаака в жертву моей совести. Отомщу закону, покорившись ему, выполнив его.

А вот уже не для Т. Манна. Ну ладно. Пусть не для Авраама, а для бога-то тот и другой первородны. Почему бог может выбрать одного и изгнать другого? Заменить одного другим? Что ему, богу, дает не силу, не власть, но нравственные основания принести и принять жертву, выбрать из двух первородных одного или другого? Как для него это возможно? Ладно, я человек, т.е. зверь, полузверь, хитрый и мстительный. Я не все понимаю, очень мало знаю. Но он?!

Бог Авраама — зверь. Бога Авраама я могу понять фрейдистски: убей конкурента, даже если это твой подросший сын. Это бог старого народа (сейчас американцы убивают своих сыновей, мы начинаем убивать их). Боги греков наоборот: убей отца, если уже подрос и вступил в полосу активной жизни. Бог Маркса и Л.

Убей старое или убей новое — вот два глубоких начала человеческой жизни. И еще диалектика: убей старое, пока оно еще новое и не успело окрепнуть).

(Продолжаю:) ...не ты породил ее, а те ушедшие в небытие, кто был до тебя, кто в страданиях жил и в страданиях умер, чтобы жил и передал жизнь ты, в надежде, что когда-нибудь будет лучше, счастливее. Если ты захотел отнять у себя или у кого-нибудь другого жизнь, не забудь, что ты отнимаешь ее у тех, кто теперь лишен силы и власти остановить твою руку. А потому и ты не имеешь нравственной силы и власти, помимо власти грубого насилия, распорядиться их правом на твою и на всякую другую жизнь. Не можешь пренебречь своим долгом перед ними, теперь полностью находящимися в твоей власти, беззащитными перед тобой. Убивая себя, ты убиваешь их, и потому всякое самоубийство есть убийство; убивая одного виноватого, ты вместе с ним убиваешь и всех тех невиноватых, кто жил и умер с надеждой на их жизнь. Всякое убийство оказывается в этом отношении бесконечным регрессом убийств, как оно одновременно оказывается бесконечным прогрессом убийств, потому что нельзя убить, не обессмыслив жизнь тех, кто умер, и не поставив под угрозу убийства жизнь тех, кто еще живет и будет жить. Нельзя, даже если думаешь, что можешь, что имеешь право, отдать свою. Даже во имя самого светлого будущего, самой возвышенной цели, потому что нет такого будущего и нет такой цели. Потому что, совершая убийство, ты совершаешь нечто прямо противоположное и будущему, и настоящему, и тому, что уже прошло, что нельзя изменить, но можно лишь растоптать и обессмыслить. Потому что, делая зло во имя будущего добра, ты делаешь все-таки зло и несешь его в будущее. Потому что будущее не поблагодарит тебя за кровь, которой ты замешал раствор для его фундамента. Потому что будущее, построенное на крови и зле, есть кровавое и злое будущее, такое же, как наше, круто замешанное на них, настоящее.

* * *

Мы со страхом думаем о нашем небытии в будущем и в самом крайнем случае с улыбкой легкого сожаления (мол, любопытно было бы) — о нашем небытии в прошлом. К этим двум небытиям мы относимся очень различно: вполне спокойны в одном случае и безутешны в другом. Существует ли, однако, сколько-нибудь строгое основание для такого различения? Субъективное и метафизическое различие состоит для нас в том, что в одном случае у нас есть какая-то надежда, пускай и очень слабая, совсем жалкая, тогда как в другом — никакой. В физическом и объективном смысле мы можем говорить о разнице только в направлении к тому или другому небытию из точки настоящего времени. В более строгом смысле для измерений физического и объективного небытия нет: прошлое есть прошлое бытие, будущее есть будущее бытие, то, что было, и то, что будет. Метафизически и субъективно дело обстоит точно так же, хотя это не так легко себе представить. За пределами нашей жизни (за пределами нашего времени, взятого как некоторый начальный пункт отсчета вперед или назад) эти направления (в прошлое и в будущее) тоже равнозначны. Они не безразличны для нас, как не безразлично то, что мы знаем и помним, и то, чего мы не знаем и знать не можем. Но они равнозначны в том, что то и другое равным образом не для нас. В том и другом мы не имеем участия, безучастны. Они равнозначны и в том, что, лишаясь жизни, мы лишаемся не только начального пункта для этого отсчета, но и будущего, и прошлого, причем лишаемся вполне одинаково. Прошлое и будущее исчезают для нас вместе с исчезновением нашего настоящего. Исчезает не только время, но и сама наша вселенная. Но если к исчезнувшему времени и исчезнувшей вселенной прошлого (мы что-то о них знаем) мы, пока мы живы, легко примысливаем себя, легко делаем их при помощи нашего воображения нашими временем и вселенной, то со вселенной будущего дело обстоит для нас иначе. Имея ее сейчас, пока мы живы, в виде некоторого представления, мы должны отмыслить себя от нее сейчас, должны сейчас определить ее как бытие, а себя как небытие, чего мы ни в коей мере не делаем в первом случае. В этом-то и заключается для нас совершенно непреодолимое противоречие, выход из которого возможен лишь в идею бессмертия души или, в менее грубой форме, в идею бессмертия духа, т.е. бессмертия нашего ощущения жизни (надо бы показать весь ужас подобного состояния, если бы оно было возможно) или нашей мысли и нашего дела, которые живут в жизни и в памяти других людей и не так скоро исчезают, хотя и исчезают с исчезновением нашей вселенной, эпохи, культуры и т.д.

В этом смысле время для нас есть не более чем наше время, время нашего идеального и реального бытия. (Идеальное наше бытие дано нам в виде созерцания реального. Реальное — в виде осознанного идеального — это тоже надо учесть.) И в этом же смысле времени нашего небытия нет, не существует, так как здесь нет ни времени, ни бытия, ни небытия. Наш страх перед небытием в ближайшем смысле есть страх перед тем, чего нет, чего не было, чего никогда не будет. Но лишь в ближайшем смысле. В своей более глубокой основе он вызван опасением, в наше время вполне обоснованным, что нам не хватит не будущего (последнее всегда безгранично), но настоящего, что завтра или послезавтра мы лишимся нашего настоящего.

В этом смысле проблема смерти, проблема страха смерти и страха небытия может быть удовлетворительно разрешена в зависимости от разрешения проблемы наполнения нашего настоящего жизнью, наполнения настоящей жизни настоящей жизнью. Значит, нужно обратиться не к прошлому, не к будущему, а к настоящему. И если нам удастся в нем найти возможность жизни, если мы в нем будем жить не для того, чтобы жить завтра или послезавтра, мы удовлетворительно решим и проблему смерти. Если мы в нем будем жить ради того, чтобы жить сейчас, здесь и теперь, то уже не время будет двигаться вокруг нас, все время оставляя нас где-то на периферии движения жизни, не оно будет идти помимо нас, как пейзаж мимо проходящего поезда или берега мимо плывущего корабля (наша общая очень вредная иллюзия восприятия времени, воспитанная у всех нас привычкой следить за стрелками часов и перелистывать страницы календаря). Нет, мы сами, отнюдь не как поезд, не как сцепленный с паровозом вагон по заранее проложенным железным рельсам и с заранее известными станциями, а как корабль, пусть как одинокая утлая ладья, направим свой путь к заветной цели в океане вечности, имея на борту избранный нами груз знаний и памяти. И тогда нам придется самим избрать, идти ли нам по ветру, куда он дует, куда влечет власть слепой стихии, или круче к ветру, против него, хотя и лавируя, делая галсы влево и вправо, но неуклонно приближаясь к свободно избранной цели.

Это новое времяошущение еще не задает нам цель, но оно помогает взять ответственность за направление движения на себя. Оно не вручает в виде награды рукоятку штурвала и компас, но оно пробуждает потребность в том и другом, оказывается необходимым условием становления ответственной за свою судьбу личности. Оно помогает человеку понять, что можно и не отдаваться на милость ветра и волн, что и в своей ладье он властен не ждать, что с ним будет, не ждать жизни, которая будет или может быть когда-то, но искать и созидать ее. Не ждать, куда бы его привели железные рельсы необходимости, если бы они были, или случайные порывы ветра, но выбирать, куда, с кем и с чем ему двигаться сейчас. И, выбирая, пусть, созидая свое настоящее, наполняя его, человек сам окажется способным выбирать, наполнять свое будущее, работать на него единственно достойным образом, т.е. созидать его, иметь его.

* * *

(Глава, о взаимной зависимости смыслов жизни и смерти)

Люди и человек:

Все люди смертны

Сократ человек

Сократ бессмертен

Дерзать! Христос дерзнул стать сыном божьим и богом и стал им. Раскольников тоже дерзнул! Как дерзать.

И о том, что достоинство человека определяется помимо всего прочего также и мерой его притязания, его дерзания. Я бы в этом отношении хотел опровергнуть «дробь» Л[ьва] Николаевича Толстого] о том, что у человека в числителе то, что он есть на самом деле, а в знаменателе — что он о себе думает. Это в общем верно. Но лишь в общем, и, как всякое общее, это положение равным образом и неверно. На этот тезис, как показал Кант относительно целого ряда общих понятий, можно выдвинуть равный ему по доказательности и противоположный по смыслу антитезис. Замечателен пример Эзопа из пьесы Фигейреду: рассуждение о языке — самое прекрасное и самое безобразное. И потом, существуют различные порядки бытия, и верное и положительное в одном порядке становится неверным и отрицательным в другом порядке. Физическое и метафизическое как противоположно-совпадающие, вообще дополнительное как противоположно-совпадающее.

В этом же смысле дополнительны, противоположно-совпадающи и жизнь и смерть, дерзание и реальность и т.д.

К смерти: Л.Н. Толстой в «Смерти Ивана Ильича»: «Все то, чем ты жил и живешь, — есть ложь, обман, скрывающий от тебя жизнь и смерть» (Соч. в 12 т. Т. 10, с. 184). «Кончена смерть. Ее нет больше» (там же, с. 186). И «Моби Дик» о жизни, принявшей смерть.

* * *

Главное: не столько страх смерти, сколько страх небытия. Невозможность совместить бытие с небытием, примыслить небытие к бытию. Логика такова: если есть небытие, то что есть бытие, т.е. если есть нечто несуществующее, ведь тогда и существующее оказывается несуществующим.

Ответ: небытия нет. Есть лишь конечное, всегда конечное, насколько далеко бы ни был отнесен этот конец, бытие.

* * *

Где-то в начале: Соломон Екклезиаст. Ему было хуже всех, потому что он имел действительно все: власть, богатство, мудрость, успех и т.д. Все, кроме вечной молодости. Ему было лучше жить? Нет, много хуже, потому что ему много хуже было умирать, стареть. Он не мог сказать себе перед смертью: я не зря прожил, потому что имел власть сделать и сделал счастливым мой народ, мою родину. Не мог сказать: при мне не было голодных и униженных, убитых и заточенных в темницы, при мне не прибавилось сирот. Если бы он мог это сказать, может быть, ему было бы легче умирать, он умирал бы не зря, потому что не зря жил. Он знал бы, что трижды живой пес никогда не сделает того, что сделал он, умирающий теперь лев.

И дело не только в хорошо прожитой жизни, правильно прожитой. Как хорошо прожитая жизнь может наполнить смыслом и ценой смерть, так и честная, возвышенная смерть может оправдать в общем-то пустую, может быть даже и дурную, жизнь.

Генерал Делла Ровере. Смерть льва, освятившая жизнь пса.

а) 150 лет пастуха и 30 лет поэта,

б) прошлое и будущее, ответственность перед ними,

в) будущее и прошлое под судом жизни и перед лицом смерти,

г) смерть и жизнь под судом прошлого и будущего, арифметика, Раскольников — вошь коллежская асессорша и Иван Карамазов о билетике в будущее счастье и слезах замученного ребенка.

* * *

Л.Н. Толстой: «Есть один вопрос, подлежащий решению философии: что мне делать?» (т. 35, с. 183).

Время: Рейхенбах. Направление времени.

а) Время в физич[еских] определениях, как мера движения, мера измерения длительностей.

Время в определениях духовной жизни, как мера наполнения жизни.

б) Пространство-время как пространство заполнения жизни и жизнью.

Будущее: а) то, что убивает и пожирает настоящее, течет помимо нас, как пейзаж мимо поезда (в физических определениях времени), и как то, что созидается в настоящем (в определениях метафизических]) (как караван в пустыне или корабль в океане).

Значит, к этому же: мы имеем два различных поля опыта: физическое (пространственно-временное, измеримое физически же) и метафизическое, пребывающее в духовном пространстве и времени, измеримое нулем и бесконечностью, т.е. получающее определения абсолютного.

* * *

Выбор между временем и вечностью внешне прост: какие могут быть сомнения, когда у меня, с одной стороны, непостижимый груз веков, который я должен взвалить на свои слабые плечи, а с другой — не требующий никаких моих усилий объективный ход часов! Что есть «я» и что есть объективное время, чтобы мне судить о нем! Однако за этой внешней простотой...

* * *

Правда — нравственная истина.

* * *

Во времени мы имеем предел часов. В вечности наших дерзаний.

Толстой: первичная реальность, имеющая к нам прямой и непосредственный смысл: «теленок ласков», «ребенок плачет».

С точки зрения физической, в широком смысле, т.е. медицинско-физиологической и т.д., он плачет потому, что такие-то и такие-то железы так-то и так-то реагируют на такие-то и такие-то раздражители извне. Физическая картина этого плача, нарисованная нам физиологом, безусловно истинна. Она будет ложной, однако, и для нас, и для этого ребенка, который плачет потому, что его обидели.

* * *

Это все ложь про отчуждение. Вчера нам нравилось слово «эксплуатация», и мы выводили из нее все богатство человеческих отношений. Сейчас мы говорим про отчуждение. Мы думаем, что сумели объяснить им современный мир. На самом деле одно непонятное мы заменили другим непонятным, слово — словом. Я могу понять Руссо. Я могу понять отчуждение как отнятие (ну и словечко!) тех возможностей, которые могли бы быть у первобытного человека, но которых у него не было в его первобытных условиях. В этом смысле отчуждение есть отчуждение того, чего никогда не было. Пусть не столь категорично: того, существование чего весьма сомнительно. Все это романтические мечты: Алеко Пушкина или «краса моя, рыбачка! — Причаль сюда челнок» Г. Гейне. Знал ли Пушкин настоящих грязных, обовшивевших, никогда не моющихся цыган? Знал ли Г. Гейне, как прованивают рыбой, причем вчерашней и позавчерашней, тухлой и протухлой, женщины, как, впрочем, и не воспетые им мужчины, на рыбных промыслах?

«Простодушный» Вольтера — не первый ли тип благородного дикаря? Но у Вольтера — модель антипода дикарю цивилизованному. Для него здесь нет никакой реальности, никакой речи об эмпирии. Из гостиной Вольтера он перешел в людскую к Жан-Жаку и как «уборная», как «сортир», как «туалет» приобрел достоинство нужника.

1) Простодушный Вольтера и Bon Homme Richard Бендж. Франклина!!

2) Франклин с его «простодушием» у Лиона Фейхтвангера и у Г. Мелвилла в Израиле Поттере!

Кто это сказал: пошло — это то, что пошло, пошло и пошло! Не Цветаева ли Марина? И не после ли Руссо все это пошло и пошло?

Можно твердить про отчуждение, рассматривать социальный мир как начало враждебное и злое, внешне господствующее над человеком, забывая при этом, что никакой социальности, никакой реальности вне человека и над человеком нет, что всякое социальное производно от индивидуального. Можно твердить про все это, чтобы снять с себя ответственность за все происходящее в мире, в котором каждый живет, т.е. в своей особой и всегда особенной микросреде, микросоциуме. Неспособный изменить что-либо здесь человек твердит о социуме вообще, который не поддается его власти. Он хотел бы навязать миру себя и свои особенные представления, скроить мир по своей собственной мерке. И когда эта мерка оказывается узкой, когда одежды, которые он пытается надеть на мир, трещат по всем швам, он кричит про отчуждение, или про эксплуатацию, или про неразумность мира, или про что угодно, лишь бы обвинить мир и оправдать свое портновское мастерство.

Он кричит про свободу, которую ему кто-то не дал, которую у него кто-то отнял, и не знает, как распорядиться той, которую имеет. Она не нужна ему. Он кричит, что не может писать и говорить, что хотел бы. Конечно, не может. Но не потому, что мешает что-то внешнее. Если он хочет говорить с людьми, он может это сделать. Если он хочет писать для людей, ему всегда хватит и свободы, и денег купить бумаги и карандаш. Нет. Он хочет быть трибуном. Он хочет блистать и председательствовать, представлять и руководить. Он метит в фюреры политические, научные, литературные и т.д., и когда он становится им, все остается по-старому, котел продолжает кипеть, лопнувшие сверху пузыри заменяются другими, которые тоже лопнут, чтобы освободить место следующим.

Лишь стремящийся к власти и потому и борящийся за власть в мире и рассматривает мир как враждебное начало, как внешнюю необходимость и силу, которую надо преодолеть или даже взорвать, если не удастся Приспособить ее к себе или преодолеть для себя. Тогда-то он и твердит о косности мира, говорит об отчуждении, произволе и т.д., оправдывая безнравственность своих стремлений и свою безответственность. Тогда он и отвлекает высшие начала и идеалы от своей деятельности, выносит их вовне ее, в отдаленное время, когда созреет его идеал. Отдаляет их, переносит в будущее, потому что боится этих идеалов, тех трудных обязанностей, которые они бы наложили на него. Не менее враждебен ему и мир природной гармонии, о котором он так любит порассуждать как об утерянном рае. В этом раю, если он получает возможность обресть его, он звереет и утрачивает остатки человечности или погибает, потому что не может жить в нем, потому что привык питаться лишь от сосцов той римской волчицы, которую проклял и заклеймил таким позором. Он враждебен и тому и другому миру, потому что враждебен всему миру, потому что посягнул на весь мир, пытаясь навязать ему свою власть, свой произвол.

На самом же деле мир таков, каким и он и все мы его делаем в каждую минуту своего бытия. Наша собственная деятельность есть то основание, из которого с необходимостью физической (пускай статистически) вытекают следствия этого мира. Это относится даже к миру природы. Это вполне относится к миру человеческого бытия, к обществу людей. Последнее и есть в самой полной и непосредственной мере продукт наших «я», что-то делающих, куда-то стремящихся или топчущихся на месте и бездействующих, проживающих труды отцов и дедов.

Если он хочет изменить общество на основе некоторого утверждаемого им идеала, он должен утвердить этот идеал в себе, изменить самого себя. Отыскать не начала для мира, а свои собственные начала для себя, не докучая никому, не навязывая своей воли и власти. И его социальность, его микросоциальная среда включит воплощенные им идеалы, потому что она всегда есть следствие, заданное в основаниях человеческого бытия, есть результат, заданный в средствах, как действие, заданное в причине.

В этом смысле подлинный импульс и смысл, сама тайна социальности прячется в личной человеческой деятельности, в нас самих. Мы есть кауза прима и кауза финалис общественной жизни. И слова о Целом, о Всеобщем, которые что-то там делают сами по себе, сами для себя и т.д., т.е. независимо от тех составляющих, Целым и Всеобщим которых они являются, для меня звучат как «переход количества в качество» прозвучал бы для Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, как завеса пустых, лишенных смысла слов.

Не кляни же свой дом, его протекающую крышу и сквозящие стены. Ты сам строил его, болтая о прекрасном и истинном где-то. Сделай прекрасное и истинное мерой всякого, даже самого мелкого акта своей деятельности, и ты обретешь самое прекрасное из жилищ, а эти идеалы — воплощенными в плодах твоего труда. И не только ты сам, но и твои дети и все, кому достанется от плодов труда твоего.

Ибо: какой мерой отмеришь, той и тебе отмерено будет.

* * *

Если мы сумеем понять социально-демиургический, пантократический смысл нашей обыденной деятельности (трамвай и троллейбус), мы должны будем взять на себя ответственность за все, за Целое и Всеобщее, за Социальность, Историю и т.п.

* * *

К отчуждению: да я только тогда и живу, когда выношу вовне себя плоды моего труда, когда овеществляю себя в своем деле, отчуждаю себя от себя, когда мне удается сделать мое личное общим, а общее своим личным. И если мне сегодня не удалось ничего сделать, если я как идиот просидел на Ученом Совете и слушал Маньковского* или Омельяновского, если я ничего не «отчуждил» или не «отчудил», я прожил сегодня зря, я убил себя на сегодняшний день, не жил.

* * *

Но для чего я все это делаю? Почему мне необходимо вынести себя вовне моего тела, овеществить себя? Ведь не ради дела как такового. (Серебряков в «Дяде Ване»: Надо, господа, дело делать!) Дело ради дела?

* Имеется в виду Б.С.Маньковский. — Прим. ред.

Давайте попробуем проследить, на что же в конечном счете направлены все наши помыслы и дела, начиная от заготовки дров на зиму до Рафаелевой Мадонны. Ведь только на преодоление смерти. Сначала мы хотим отодвинуть ее сколько можно дальше в пределах нашего телесного бытия (дрова, пища, одежда и т.д.), сохранить наше «я» сначала в формах данной нам жизни. Однако, постигая предел телесной жизни, ее кратковременность, мы стремимся продлить ее в более устойчивых формах дела, дома и т.д. вплоть до самых высоких сфер литературы и искусства.

Это мощное чувство жизни, эту энергию преодоления времени следовало бы или можно было бы наукообразным способом обозначить как либидо этерналис, чтобы подчеркнуть некоторую связь этой мысли с идеями Фрейда и отталкивание от этих идей, если не углубление их, то хотя бы более верную, конечно на мой взгляд, интерпретацию. Больше того, представление о примитивном либидо сексуалис, представление, ставшее уже пошлым, мне кажется, можно было бы свести к более глубокому этернальному чувству. Это libido sex — животная, т.е. доступная животным, форма того же самого стремления. В конце концов, лишь на очень низких ступенях развития человек рождал детей, потому что жаждал половой связи. Цивилизованное время каким-то, пускай и не совсем чистым образом, сумело разделить эти два дела: так сказать, золотую Афродиту и деторождение. И мы в какой-то мере научились рождать детей, когда хотим этого.

Дело, однако, для меня заключается не в этом. Мне кажется, что по крайней мере сейчас, по крайней мере для некоторых из людей либидо этерналис является наиболее мощным импульсом для всех дел жизни, в том числе и для деторождения, и для искусства, науки, литературы, философии. Я хотел бы задать вопрос: не этому ли этернальному либидо служи вся страсть мыслителя, все исступление художника, вся ярость фанатика. Даже убийство. Даже оно в темноте ночи или в тусклом свете застенка не имеет ли в своей основе, в своей самой глубокой, чаще всего скрытой основе эту, не всегда понятную, извечную, я бы сказал — предвечную страсть увеличить количество жизни. Пусть даже не абсолютно. Пусть относительно. Не есть ли и оно способ увеличить коэффициент собственной жизни, относительную длительность своего бытия, изменить этот коэффициент в свою пользу и тем самым свою относительную возможность осуществить себя в жизни. Ведь не борьба за кусок хлеба и место под солнцем (об этом можно говорить сейчас лишь в крайних, совершенно исключительных случаях), но борьба за время, за количество жизни хотя бы и в ущерб ее качеству. А в конце концов — то странное, не лишенное своеобразной радости, очень далеко обычно спрятанное чувство, в котором, впрочем, не признаемся даже самим себе, при вестях о смерти не совсем ближних: «давно пора» — о зажившихся, «на этот раз не я» — о сверстниках или: «а я еще держусь» — о более молодых.




Добрые, интересные и полезные рассылки на Subscribe.ru
Подписывайтесь — и к вам будут приходить добрые мысли!
Марсель из Казани. «Истина освободит вас» (www.MARSEXX.ru).
«Mein Kopf, или Мысли со смыслом!». Дневник живого мыслителя. Всё ещё живого...
Предупреждение: искренность мысли зашкаливает!
Настольная книга толстовца XXI века. Поддержка на Истинном Пути Жизни, увещевание и обличение от Льва Толстого на каждый день.
«Рубизнес для Гениев из России, или Сверхновый Мировой Порядок». Как, кому и где жить хорошо, а также правильные ответы на русские вопросы: «Что делать?», «Кто виноват?», и на самый общечеловеческий вопрос: «В чём смысл жизни?»
«От АНТИутопии страшного сегодня к УТОПИИ радостного завтра». Мы оказались в антиутопии... Почему так? Как и куда отсюда выбираться? Причина в том, что мы признали утопии утопичными, то есть несбыточными. Но они, утопии, реализуемы!
Поэтмоу выход только один — начать воплощать светлые утопии о справедливом и радостном завтра!!!

copyright: везде и всегда свободно используйте эти тексты по совести!
© 2003 — 2999 by MarsExX
http://ww.marsexx.ru
Пишите письма: marsexxхnarod.ru
Всегда Ваш брат-человек в труде за мир и братство Марсель из Казани